РУБРИКИ   О ГАЗЕТЕ    
ОБЩЕСТВО

Выпуск  № 019  от  04.02.2009
Прощай, моя Красавица!
Новая жизнь прокатилась по старой без жалости
Михаил РУТМАН

На любимой своей комаровской лыжне не был я года три. А до этого регулярно ездил лет пятнадцать. Показал мне ту трассу мой лучший друг профессор Владимир Леонидович Широков. А ему когда-то еще раньше показали два его друга – профессора того института, где я учился, а все они преподавали. Те профессора были классными спортсменами (один – даже мастер спорта по лыжам), да и Широков тоже в молодости занимался спортом, форму поддерживал и на лыжах бегал прекрасно. Мне было до него, как до звезды.

Познакомились мы с ним в середине 1970-х. Нам, соплякам-третьекурсникам, было по 20. Ему, молодому ассистенту, только что защитившему кандидатскую диссертацию, – 30. Его назначили в нашу группу куратором. Он был открыт, доброжелателен, бесконечно интеллигентен. Мы полюбили его едва ли не с первого дня. «Служебные» отношения переросли в дружбу. Кто бы мог тогда подумать, что продлится она больше тридцати лет.

Мне повезло больше других. Широков чуть ли не за руку привел меня в редакцию институтской многотиражки и тем решил мою судьбу. Как он угадал, что быть мне журналистом, а не инженером? Разглядел своим талантом педагога. А ведь так в конце концов и получилось...

Закончив институт, я уехал по распределению в Псков. Но связи мы не теряли, а когда через три года я вернулся в Ленинград, стали почти неразлучны. Общение с ним было для меня истинным счастьем, ибо был он человеком необыкновенным: энциклопедически начитанным, парадоксально мыслящим, с мощнейшим аналитическим аппаратом. Его научная карьера – книги, изобретения, статьи в престижных научных журналах, блестящая защита докторской – все прошло передо мной. А он все время повторял: «Учитель, воспитай ученика, чтобы было у кого учиться». Тогда я, признаюсь, ему не верил – ну чему ОН может научиться У МЕНЯ! А теперь понимаю, что он действительно так считал. Поэтому так никогда и не перешел со мной на «ты»...

Ритуал нашего комаровского «турне трех озер» (Щучье – Чертово – Красавица) был разработан им и выполнялся неукоснительно все эти годы. Мы встречались с ним затемно. Я ехал с Финляндского и занимал место во втором от головы вагоне электрички. Широков подсаживался ко мне на Удельной. За спинами у нас были рюкзаки с термосами и сменой одежды. Туда же, подъезжая к платформе «Комарово», мы складывали верхние теплые куртки.

Лыжня начиналась прямо от платформы. Сначала шла вдоль железной дороги, потом уходила в лес. Предрассветные сумерки, тишина, только стук палок да ветер в ушах. Когда вылетали мы к месту нашей первой короткой остановки – озеру Щучьему – солнце как раз всходило справа над лесом.

Чуть-чуть постояли, полюбовались – и бросок по льду на тот берег. Дальше – снова лес. Извилистая дорожка, длинный пологий подъем-«тягун», по которому проходит трасса спортсменов-лыжников. Пересекали небольшое, ведущее в военный городок шоссе, за ним, под обрывом – Чертово озеро. Бескрайним распахом уходящая в обе стороны трасса ЛЭП, шоссе Зеленогорск – Ильичево, а за ним пологий спуск к конечной точке нашего маршрута – озеру Красавица. На берегу снимали рюкзаки, доставали термосы и жадно пили горячий чай. Эта минута была абсолютно святая. Красотища кругом – не передать словами. Сколько лет ездили – не могли налюбоваться.

За спиной – километров 15. Обратно – столько же. Возвращались другой дорогой, мимо комаровского кладбища. Всякий раз кланялись Анне Андреевне Ахматовой. Пройдя через поселок, выходили на платформу и под восхищенными взорами зябнущих пассажиров раздевались до пояса, меняли взмокшие футболки на сухие тельняшки. А потом, в электричке, как всегда, было не наговориться. Но порой расставались мы ненадолго – если дело было в субботу, на следующее утро встречались там же, во втором вагоне.

Мы проходили этим маршрутом в любую погоду – и в мороз, когда от холода потрескивали деревья, и в метель, когда хлопья снега залепляли глаза. В оттепель, когда снег безжалостно налипал на лыжи и они становились пудовыми, мы выходили из леса скрипя зубами и, как говорят в армии, только «на морально-волевых». По весне, когда солнце начинало припекать, сбрасывали футболки, обматывали их вокруг пояса и бегали голышом, загорали. Голубое небо, искрящийся снег... Счастливее нас, наверное, не было тогда людей на свете.

Потом Широков сдал. Новые времена всю его науку «умножили на ноль». Он искал себя, попал в полосу неудач. Занялся любимой фотографией, но и это не спасло. Здоровье стало сдавать. На лыжах уже далеко не ездил, и по комаровской лыжне гонял я один. Когда появился у меня мобильник, звонил ему с Красавицы: «Докладываю. Стою на нашем месте, пью чай». Он радовался за меня, хотя что было тогда у него на душе, бог весть...

Два года назад его не стало. Он оказался в больнице в новогоднюю ночь и умер под утро. Врачи уверяют, что всю ночь боролись за его жизнь. Хотя привозившая его в больницу жена видела там накрытые столы... Впрочем, какое это теперь имеет значение? Человека не вернуть. И в жизни моей образовалась дыра, которую уже никто никогда не заполнит.

Мы прощались с ним 5 января в траурном зале Крематория. А спустя два года я решил помянуть его – в этот день снова выйти на комаровскую лыжню и проделать весь путь так, как проделывали его мы. Лыжи с ботинками у меня уже другие – получше, а рюкзак, термос и форма те же. Силы, слава богу, еще есть – нашу тридцаточку пробегу без проблем. Погода подходящая – небо ясное, мороз минус пятнадцать. Попью чаю на нашем месте, постою, повспоминаю...

Накануне вечером я собираю свой рюкзак, КАК ТОГДА – тельняшка, термос, теплые носки на смену. Утром заливаю в термос крепкий чай, беру два маленьких бутерброда. Сажусь в электричку в ТО время и в ТОТ вагон и еду обратно в нашу счастливую молодость.

Подъезжая к Комарову, снимаю теплую куртку, запихиваю в рюкзак. За окном – синие морозные сумерки. Лыжня, как и прежде, начинается прямо у платформы. С первых же метров понимаю – лыжня тяжелая. Видно, сначала была оттепель, а потом сразу стукнул мороз, а снега не выпало. Землю покрыл ноздреватый наст. Лыжа на нем стоит неустойчиво – одно неловкое движение, и летишь с размаха прямо на ледяную корку. Впрочем, ничего страшного, пойду помедленнее – мне же не рекорды ставить. Главное – я снова здесь, в этом лесу, где знакома каждая тропинка. Снова дышу этим воздухом. Тишина, скрип сосен над головой. Как тогда... Правда, там, где лыжня проходит по лесным дорогам, она практически вся раздолбана следами машин и снегоходов. Такого раньше не было. А, плевать, какие наши годы!

На Щучье выхожу через 45 минут после старта. Результат никудышный – обычно мы «делали» эту дистанцию минут за 25. Но к восходу солнца я успеваю. Вот оно – красный шар выходит из-за леса в голубоватой дымке. Завороженный – в который раз уже на этом самом месте! – стою, не могу оторвать взгляда. И вдруг пробивает на знакомые слова: тот же лес, тот же воздух и та же вода... И все теперь одному...

Я разворачиваюсь и гоню по снежной целине через Щучье – не по короткой его оси, а по самой длинной, как мы всегда и бегали. На том берегу лыжня снова изуродована следами протекторов. А вот и «тягун». Спортсменов-гонщиков, слава богу, сегодня нет, и я могу позволить себе подниматься «враскоряку», не прижимаясь к обочине. Снова лес, маленькое шоссе, ЛЭП, большое шоссе. До желанного берега – какой-нибудь километр. Начинается знакомый пологий спуск, за ним уже виден просвет – там наша Красавица. Теперь наст помогает мне – лечу буквально со свистом. Еще две минуты – и...

Я едва успеваю затормозить. Передо мной – уходящий в обе стороны от спуска сетчатый забор. За ним виднеется крыша дома.

Несколько минут стою ошеломленный, не в силах прийти в себя. Но что же я, зря ехал? Я сейчас обойду этот забор, выйду к берегу, встану на наше место, и пусть попробуют меня прогнать!

Вдоль забора идет уже не лыжня даже, а робкий лыжный след. Нашлись отважные, но было их явно немного. Еще бы – след изломанный, он пугливо пробивается через подлесок и бурелом. А вскоре путь становится и вообще непроходимым – тут, к черту, переломаешь лыжи вместе с ногами и замерзнешь под забором, как собака... Я снимаю лыжи и пробираюсь по щиколотку в снегу. Забор все не кончается, за ним – еще один дом, потом другой. Рокот машин, голоса людей. Все серьезнее, чем я предполагал.

Путь вроде становится поровнее, я снова одеваю лыжи и медленно двигаюсь вперед. Этот забор какой-то бесконечный... Неожиданно выхожу на открытое пространство – вокруг меня горы вырубленного леса. Часть – в штабелях, остальное вповалку, как после чудовищного взрыва. Даже прикрытое снегом все это выглядит невообразимо, нереально дико. Я чувствую, как комок подкатывает к горлу. Я помню, КАКАЯ ЗДЕСЬ БЫЛА КРАСОТА, и мне кажется, что я начинаю медленно сходить с ума. Бегом отсюда, чтобы не видеть этого ужаса... И через десять метров я снова попадаю в бурелом – сюда, видно, сбрасывали ветки после порубок.

Снова снимаю лыжи и медленно пробираюсь вдоль ненавистного забора. И в конце концов он «выталкивает» меня из леса на шоссе. То самое Зеленогорск – Ильичево, которое я пересекал, когда шел сюда. Только, конечно, в другом месте.

Рядом – автобусная остановка «Озеро Красавица», а от нее в лес уходит дорога, которой раньше не было. У обочины – сверкающая лампочками стрелка-указатель с надписью «Лесная рапсодия». Дорога ведет за забор, а стрелка указывает на аккуратную проходную со шлагбаумом перед ней. Перед проходной – большой щит с надписью. Дескать, администрация Выборгского района Ленинградской области извещает, что отныне здесь располагается база семейного отдыха. Въезд автотранспорта без специальных пропусков запрещен, а вход свободный.

– Точно свободный? – осведомляюсь я у молоденького паренька, выглядывающего из окошка проходной.

– Конечно! – сияет он. – Проходите, гуляйте. Берег – вот он!

Масштаб бедствия осознаю постепенно, по мере продвижения в глубь территории. Роскошные каменные коттеджи. Стильные фонари вдоль дороги. Стайки припаркованных тут же дорогих машин. Гуляющие по дорожкам люди оглядываются на меня с недоумением – что за чудак со стареньким рюкзаком за спиной и лыжами в руках? Подходя к берегу, слышу усиленный динамиком голос массовика-затейника. Там с горки дети несутся на «ватрушках» прямо на лед...

Где я? Что я здесь делаю? Другая страна, другой мир... Но нет – я должен найти НАШЕ место. И попить там чаю. Но «с земли» искать бесполезно – заблудишься между домов и машин. Нахожу выход к воде. У берега молодые люди надевают коньки и тоже смотрят на меня с удивлением. Чужой...

Выхожу на лед, одеваю лыжи и яростно вспахиваю белую целину. Ни одной лыжни – таких дураков, как я, нема. Бегу вдоль берега. Вот вроде знакомый изгиб. Нет, не то... А, вот оно, наше место! Та самая сосна с повисшими над водой корнями, на которые мы вешали наши рюкзаки. Рядом, почти у самой воды – два дома. Мимо проходят парень с девушкой с коньками в руках (коньки у всех одинаковые – выдают их тут что ли?).

– А что, здесь есть лыжня? – удивляется он.

– Там есть, – я машу рукой в сторону леса, где наткнулся на забор. – А тут – не знаю...

Я снимаю рюкзак, вешаю его на корень. Вынимаю термос и наливаю в пластмассовый стакан горячий чай. Грею о теплые стенки замерзающие на ледяном ветру пальцы, потом с жадностью глотаю сладкую влагу. Наверное, со стороны я напоминаю бомжа у порога «новорусского» дома. Но мне это абсолютно все равно. Я не плачу. Я мысленно говорю со своим дорогим другом. «Докладываю. Пью чай на нашем месте. В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ. Больше я сюда не приду никогда».

Мы думали, что будем жить вечно. И вечной будет наша дружба. И вечен будет тот мир, который мы себе создали.

Но мы уходим. И наша дружба уходит вместе с нами (но только ВМЕСТЕ С НАМИ!). И созданный нами мир рушится, пропадает под топором, как чеховский вишневый сад. И бесполезно кого-то уговаривать, молить – по нашим хрупким душам проезжает танком новая жизнь, которой абсолютно нет дела до нашей старой. И если хочешь выжить – отойди в сторону, свей свое гнездо где-нибудь в стороне от нее.

Где-то на дне души ворохнулось журналистское: разобраться, понять, как это могло случиться... И тут же затихло: идиот, тебе «на раз» объяснят, что ВСЕ ЗАКОННО. Территория сдана в аренду какой-то крупной фирме. Те, кто вложил деньжища в эти коттеджи, наверняка купили и нужные бумаги. Да, по большому счету, не все ли тебе равно теперь? Изуродованный лес уже не вернуть, как не вернуть ушедшую молодость...

Прощай, моя Красавица! Я надеваю рюкзак и рву на полной скорости, не оглядываясь. По ту сторону шоссе нахожу «дальнюю» лыжню – по ней мы часто возвращались назад. Дорога была фантастической красоты – шли по коридору из заснеженных сосен, будто в каком-то царстве Берендея. Но, увы, и эта красота, оказывается, изуродована – лыжня то и дело разбита машинами, по обочинам варварские порубки...

Выхожу к комаровскому кладбищу, мысленно кланяюсь Анне Андреевне, и в голове вдруг всплывает ее бессмертное:

У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить...

Убить? Но ведь через строчку: «Надо снова научиться жить...».

Я стою на платформе по пояс голый. Мне на плечи падает снег. Одетый во все ватное рыбачок с буром и ящиком смотрит на меня с изумлением. Я не торопясь развязываю рюкзак, достаю оттуда тельняшку, надеваю ее. А вот вам всем хрен! Прорвемся!

Copyright (C) 2000 Издательский дом "С.-Петербургские ведомости"
191025 Санкт-Петербург, Ул. Марата 25.
Телефон: +7 (812) 325-31-00
Факс: +7 (812) 764-48-40
E-mail: post@spbvedomosti.ru