В мае нынешнего года директором Пушкинского дома был назначен Всеволод Евгеньевич Багно, известный исследователь русской литературы в контексте мировой. Раньше Багно занимался историей и теорией сравнительного литературоведения и художественного перевода, писал литературоведческие статьи и эссе, переводил на русский язык тексты Кортасара, Борхеса. Теперь занятия академической наукой Всеволод Евгеньевич совмещает с решением административных и финансовых вопросов, изучает проблемы реставрации, разрабатывает стратегию, по которой Пушкинский дом будет развиваться. Времени всерьез заниматься чем-то еще пока нет. Разве что «Абсурдинки» Багно сочиняет – подслушанные и придуманные диалоги, афоризмы, остроумные реплики, парадоксы, которые выходят маленькими сборниками. Это занятие, как говорится, для души, к тому же времени отнимает немного.

– Это необходимость произвести сокращение сотрудников. Мы феерическим образом никого не уволили, но в необходимый процент сокращений уложились. Я работаю в Пушкинском доме с 1974 года, здесь мой дом. Коллектив наш очень стабильный: отсюда и в самые трудные времена никто не увольнялся, почти никто не уезжал. Молодые филологи, из нового поколения, стоят в очереди, чтобы у нас работать. Хотя заработки здесь небольшие и приходится подрабатывать. Нас вынуждают сокращать людей, а нам нужен больший штат, необходимы новые ставки. Не хватает, например, реставраторов – в штате нет ни одного. А необходимо реставрировать рукописи, фонограммы и экспонаты музея. У нас ведь музей совершенно потрясающий. И его возможности используются мало, выставки мы устраиваем редко.

– Есть специалисты по реставрации мебели, картин, даже по уникальному нашему архиву фонограммных записей. Их мало, но они есть. Настоящая проблема – реставраторы бумаги, которые нужны очень по всей стране. Они необходимы и нашему рукописному отделу, и древлехранилищу. Пожалуй, пора бить в набат, отправлять людей учиться туда, где такие специалисты есть. Если обратить внимание, приложить усилия, то даже запущенная проблема может быть решена.

– Да, филология была удивительная, но феномен возник во многом по искусственным причинам. Вот смотрите: в каждом классе школы обязательно есть красавица, клоун, силач, умница. Этот «набор» воспроизводится в каждом классе. Поскольку бизнеса в стране не было, самые светлые головы шли в науку, в том числе в филологию. На Западе филологические факультеты всегда были в «хвосте» по рейтингу. У нас – в числе первых, и не только из-за девушек, которые мечтали выйти замуж за иностранца.

То же самое и с переводами. Зло породило добро: Пастернак, Ахматова, Мандельштам, Кузмин не могли печатать свои стихи и были вынуждены заниматься переводами. Так появилась блистательная школа перевода. Можно ли поднять филологическую науку до прежнего уровня? Не знаю. Думаете, сейчас Александр Михайлович Панченко пошел бы на филологический факультет?

– Пушкинский дом никогда не занимался современной литературой. На мой взгляд, заниматься надо. Скорее всего, мы попробуем подготовить академические издания кого-то из писателей середины XX века, но вряд ли тех, которые активно работают сейчас. Думаю, стоит приблизить Пушкинский дом к современному литературному процессу. Не буду говорить как, но на это потребуется не так уж много времени. Можно, например, проводить литературные вечера, которых у нас никогда не было, обсуждения, презентации книг, причем необязательно наших.

У меня есть ощущение, что Пушкинский дом в полной мере не выполняет свою миссию. Пока мы не очень понимаем свое место. Нам надо посмотреть на себя со стороны и понять, чего от нас ждут и что мы можем дать.

Есть такое выражение: «Лучше быть первым на деревне, чем вторым в Риме». Пушкинский дом давно занял свою нишу, и в каких-то областях мы первые. Например, в изучении древнерусской литературы, литературы XVIII века, взаимосвязей русской литературы с зарубежными. Текстологическая, библиографическая, источниковедческая база – сила Пушкинского дома. Если мы перейдем к XIX – XX векам, то здесь конкуренция гораздо жестче. Почти во всех университетах занимаются этим периодом, занимаются очень разнообразно и неплохо. Понятно, что нам здесь первыми не быть. Но что-то мы все равно можем. Например, делать академические собрания по образцу, сейчас признанному классическим. Вроде тех собраний сочинений Тургенева и Достоевского, которые были изданы несколько десятилетий тому назад. Думаю, если Пушкинский дом сделает несколько изданий по XX веку, то это и будет наш вклад.

– Как вы понимаете, государственная поддержка у нас есть. Но издательско-исследовательские гранты все равно нужно искать. У нас осуществляется подготовка Свода русского фольклора, академических собраний Гончарова, Блока. С большим трудом идет Пушкин: это колоссальный труд, гораздо сложнее, чем Блок, Тургенев или Достоевский.

– Я не очень хорошо знаю этот вопрос, но думаю, что политики, скорее всего, нет. Есть страны, которые «открывают» писателей. Это Великобритания, Франция, Германия, США. А Португалия или Голландия новые имена писателей открывать не будут, ждут, когда их откроют Франция или Германия. Россия, как мне кажется, никого не открывает, зато довольно быстро чувствует веяния и принимает новое. Раньше мне довольно часто различные издательства предлагали подготовить собрания сочинений великих латиноамериканцев. Я предлагал писателей не хуже, по-моему, чем Борхес, Кортасар или Гарсиа Маркес, но в ответ были улыбки и ничего больше. А Кортасара, Гарсиа Маркеса, Борхеса издавали в невероятном количестве, в том числе и полные собрания сочинений. Знали, что рынок их примет. Эти имена надежные, уже опробованные.

– Нет неоткрытых имен, есть имена «нераскрученные», как в эстраде. Впрочем, это не совсем ко мне вопрос. Я сейчас, скорее, занимаюсь общими вопросами русской литературы в контексте мировой, теорией художественного перевода, теорией сравнительной литературы... Скорее историей литературы, чем ее современным состоянием.

– Думаю, жалобы, какие бы они ни были, – это прежде всего жалобы. Они полезны, иногда бывают конструктивны. Жалоба как рыба-прилипала. Естественно, телевидение и Интернет оттягивают внимание от всего остального. Но, честно говоря, мне не кажется, что от их влияния как-то особенно страдает читательское внимание и литература вообще. От Достоевского ничего не отвлечет. А если отвлечет, если человек выберет для чтения что-то более легкое, какой-нибудь второсортный детектив – то и слава богу. Ведь если человек, который любит бульварную литературу, случайно вместо нее откроет Достоевского, то это будет совсем другой Достоевский. Не такой, каким его знаем, например, мы. Есть один Лев Толстой, есть другой, есть третий – в зависимости от того, кто его читает. К сожалению, мы не знаем, какого Толстого или Пушкина читают школьные хулиганы, а интересно было бы узнать.

Люди читают совершенно разные книги, даже если речь идет об одной и той же. Об этом еще Борхес писал. И мы в лице одного человека общаемся с разными людьми, именно поэтому его кто-то любит, а кто-то не переносит. В одном человеке уживается на самом деле много разных людей. Литература блестяще подтверждает эту теорию.

Что касается массовой культуры, то, если хотите, я из эстетических соображений всегда поддерживаю проигравших. В среде образованных людей принято ругать массовую культуру, поэтому во мне просыпается «адвокат дьявола», и я хочу ее защищать. Почему? Мне кажется, массовая литература некоторым позволяет узнать, что в мире вообще-то есть и литература. Точно так же, если бы не было оперетты или сарсуэлы, то миллионы людей приходили бы в мир и уходили из него, так и не узнав, что на земле есть музыка.

– Не думаю, что ситуация уж очень кардинально отличается. И раньше не каждая книга о Пушкине выходила с визой Пушкинского дома. Раньше, как мне кажется, издавалось ровно столько книг, сколько цензоры могли проверить и переварить. Сейчас правила игры диктует рынок. И рынок по-своему прав. Хотя это не значит, что с ним не надо бороться.

Должен сказать, «народные пушкинисты» как бабочки летят к Пушкинскому дому. С ними со всеми наши сотрудники разговаривают, «обслуживают». Чтобы извлечь хоть какую-то пользу и удовольствие из их работ, пушкинодомцы выписывают оттуда казусные, смешные моменты. Когда-нибудь потом это может пригодиться.

– За Пушкина я не беспокоюсь, так же как и за Достоевского. Они сильнее сильного. Допустим, кто-то захочет сбросить Пушкина с корабля современности или приватизировать. И что? Получится у него? Не думаю.

– Пока мы не участвуем в создании положительного образа страны. А культура – единственное, что может мощно на это повлиять. Пушкинский дом в том числе. В Пушкинском доме я с 1974 года, и много лет он был в значительной степени вещью в себе. Если не считать нескольких великих корифеев, прежде всего Д. С. Лихачева, то у пушкинодомцев нечасто возникала потребность общаться с внешним миром. Кроме того, несколько десятилетий пушкинодомцы были озабочены тем, чтобы заработать на кусок хлеба – кто преподавал, кто переводил... Чувствовалась усталость, не было сил придумывать что-то новое. Кроме того, высокий профессионализм, особенно в нашей гуманитарной сфере, поглощает полностью. Не может быть такого, что я вышел с работы, поехал на дачу и моментально забыл о рабочих проблемах. В Пушкинском доме академическая, то есть мелкая, напряженная работа, поэтому сложно обращать внимание на что-то еще.

– Вот именно что наша молодежь – академическая. Это все разные профессии – критика, наука, преподавание, хотя есть и точки пересечения. Никому же не придет в голову, что водитель автобуса сможет завтра управлять самолетом? Тому же Панченко удавалось совмещать несколько занятий. Он выступал как критик, блестяще читал лекции и академической наукой занимался. Но не всем это нужно. Высокие профессионалы боятся «замараться» – проявить себя в сфере, где они недостаточно уверенно себя чувствуют. Заметьте, кстати, что я сейчас ничего не пропагандирую, а оправдываю своих коллег.

– Не буду с вами спорить. Но здесь нельзя никого заставить силком. Думаю, если бы пушкинодомцы не были так заняты в науке, не приносили такой пользы, какую приносят сейчас, то некоторые, у кого есть вкус, могли бы писать критические статьи. Я, например, чувствую, что многие сотрудники не реализовали себя как педагоги. В общественной жизни они тоже не участвуют, хотя могли бы. Ведь Пушкинский дом – это целый срез общества, интеллектуальный запас.

– Во-первых, всегда можно найти решение неоднозначное. Даже если скажут: сокращайте сотрудников – сокращать необязательно, можно деликатно «отщипывать». Во-вторых, имущественные и хозяйственные вопросы мне интересны тоже. В любом случае создается то, чего раньше в Пушкинском доме не было.

ФОТО Сергея ГРИЦКОВА