Роман «Одиночество в сети» был издан без малого десять лет назад и до сих пор возглавляет рейтинги продаж российских книжных магазинов. Историю виртуальной любви и реального разочарования, описанную паном Вишневским, в 2006 году экранизировал польский режиссер Витольд Адамек. В прошлом сезоне одноименный спектакль появился в репертуаре петербургского театра-фестиваля «Балтийский дом».


Один из самых читаемых (и почитаемых) в нашей стране современников имеет две докторские степени: в области информатики и химических наук. Он занимается молекулярной биологией, а романтичные книги сочиняет в свободное от точных наук время. Пан Вишневский – частый гость в нашем городе. «Я уже записался на курсы русского языка и, как видите, делаю успехи», – похвастал писатель, прежде чем ответить на наши вопросы.

– Дело в том, что я никогда не смог бы написать что-нибудь в духе популярных сегодня книг на тему «мужчины и женщины с разных планет». Меня раздражает такого рода литература, хотя именно подобных опусов обычно ждут от доктора наук, который осмелился вообразить себя писателем. Так случилось, что однажды мне захотелось рассказать о любви и одиночестве. Мне интересны грустные истории. А тогда мне было очень грустно, и я начал сочинять, чтобы победить эту глубокую, утомительную грусть. И знаете, помогло. Я нашел способ высказаться и понял, что чем больше я буду писать, тем дольше мне не потребуются услуги психотерапевта. Литература для меня – альтернатива исповеди и в то же время средство для самоанализа. В какой-то момент мне захотелось выразить чувства, а наука дает возможность писать только о том, что я знаю. Между знаниями и чувствами лежит огромная пропасть, и чтобы туда не упасть, я стал писателем.

– Я написал эту книгу в 1998 году, а тогда не только социальных сетей, но элементарных чатов не было. В Интернете общались только через ICQ (служба мгновенного обмена сообщениями через Интернет. – Прим. авт.). Наверное, сейчас книга выглядит немного устаревшей. Действительно, если бы описанные события происходили год-два назад, герои познакомились бы с помощью сайта типа facebook.com, но для этой истории Интернет не важен. Они вполне могли бы общаться с помощью обычных, а не электронных писем. Другое дело, что Интернет гарантирует общение, которое происходит здесь и сейчас – письма сразу же достигают адресата, и отправитель тут же получает ответ. Как разговор, но беззвучный. Если бы она получила письмо через две недели, кто знает, возможно, она не плакала бы и больше его не любила.

Когда в позапрошлом столетии появился телефон, людей пугали подобными угрозами: прошла пора личного общения, количество встреч сократится. Но ничего страшного не произошло. Всегда были и есть люди, которые по каким-либо причинам избегают физических контактов (комплексы, робость, проблемы с внешним видом), и для них новейшие средства связи не то что опасны – напротив, необходимы. Интернет позволяет сохранять анонимность. Если вам не нравится собеседник, можно выключить розетку. Люди так заняты «тараканьими бегами», потреблением жизненных благ и желанием заполучить этих благ больше и больше, заработать на отдых и так далее... На встречи совсем не остается времени. Иллюзия общения для души полезнее, чем замкнутость на самом себе. Я работаю с Интернетом с 1984 года. Я заинтересовался феноменом виртуального пространства, когда электронную почту уже изобрели, но персональных сайтов еще не было. И с каждым новым открытием в области информатики психологи били тревогу – отпадет необходимость личного общения! Но это бред, я считаю. Интернет – на сегодняшний день самое удобное и совершенное средство коммуникации. Сначала люди переписываются, потом созваниваются и, наконец, не выдерживают разлуки и назначают свидание. Больше всего на свете человек нуждается в прикосновениях. Люди всегда были одиноки, и в XVII веке, когда технический прогресс еще не наступил. И трудно сказать, что именно способствует одиночеству людей...

– Я не вижу принципиального различия между романом, написанным от руки, и набранным сразу на компьютере. Зато процесс письма значительно ускорился – к счастью, писатель не обязан таскать рукописи по издательствам, но может разослать текст по электронной почте сразу по многим адресам. И потом, какому редактору понравится разбирать корявый почерк?

От раздражения можно пропустить талант. Творчество не зависит от этих мелочей. Я всегда сочиняю только за компьютером, писать от руки, наверное, почти разучился. Но знаю, что многие мои коллеги пишут тексты от руки, правда, потом приходится перепечатывать. Это, скорее, психологическая особенность, проявление индивидуальности. Кстати, сегодня Интернет также способствует развитию новых видов литературы. Например, в Европе постоянно ведутся дискуссии, можно ли издавать блоги (интернет-дневники) как художественные произведения. Регулярно проводятся конкурсы на лучший блог, и в результате блогеры стараются писать лучше, а разве это плохо? Есть даже такой термин «литинтернет» (то есть «литературный Интернет»). Суть в том, что одно произведение пишут сразу несколько авторов. Я один раз участвовал в подобном эксперименте. Автором получившейся книги считаюсь я и еще два писателя, но, бывает, интернет-романы пишут до шестисот человек. Скажу честно, это был первый и последний случай, когда я решился на такое. Я уверен, что настоящая литература рождается в душе и в мозгу одного человека; когда он передает словами свое настроение, эмоции.

Однако я совсем не склонен думать, что книга умирает. Я уже более двадцати лет живу во Франкфурте-на-Майне, где ежегодно проводится крупнейшая в мире книжная ярмарка, и она пользуется невероятной популярностью у европейцев. Наряду с традиционными книгами там продают множество аудиокниг и специальные электронные устройства, куда можно закачать колоссальное количество текста, хоть всю школьную программу вместить в маленький мониторчик. Но все эти новинки все равно продаются хуже старой доброй книги. Единственное, что меня беспокоит, – изменение роли писателя. В Европе и Америке литературу воспринимают как часть индустрии развлечений. В России пока еще не так. Здесь к писателям по-прежнему относятся как к пророкам, богоизбранным людям, которых бог наделил исключительным даром. В остальном мире писательство – обычное ремесло, у кого-то получается писать, а кто-то отлично кладет плитку в ванной. Раньше в европейских городах книжки продавались в «храмах», которые назывались Домами книги. В вашем городе есть один такой (и много ему подобных). Когда я впервые побывал в Доме Зингера на Невском, я буквально обалдел! Неужели здесь до сих пор не продают Gucci или Tiffanу?! Но вы бережно храните традиции подлинной культуры, бережете лучший книжный магазин из тех, что мне удалось видеть. Неудивительно, что для иностранцев петербургский Дом книги – достопримечательность, обязательная для посещения, диковинка. В родной для меня Польше и в других европейских странах книги продаются там же, где продукты питания. Сначала купил квашеной капусты, а потом – что-нибудь интересненькое почитать. Многие европейцы, если бы книги продавались так далеко от капусты, как у вас, никогда бы их не покупали. Теперь человеку нужен повод зайти туда, где продают книги. Я восхищен тем, что петербуржцы сохранили тот священный трепет перед печатным словом, который был свойственен старшему поколению европейцев, начитанных, образованных. Но, по большому счету, безразлично, где слово продается и каким образом оно достигло адресата. Главное, чтобы все люди имели доступ к художественной литературе.

– После окончания университета в Польше я занялся изучением информационных технологий (хотя в университете изучал физику) и получил грант от польско-американского фонда. Над кандидатской диссертацией работал в Штатах. Это было в 1974 году, политико-экономическая система в Восточной Европе была совсем другая, чем на Западе и в Америке. Когда я вернулся в Польшу, было ощущение, что я попал в какой-то застывший мир, закрытый для научных открытий и новейших веяний с Запада. У меня было ощущение, что я живу в музее. О компьютерах я знал все, многое умел, но мои знания никому не были нужны. По экономическим и политическим причинам моя страна не имела доступа к американским технологиям. Российские ученые ведь тоже сталкивались с проблемой невостребованности и уезжали. Когда меня пригласили преподавать в университете Франкфурта-на-Майне, я подумал, что поживу там год, утолю свой информационный голод и вернусь. Самое главное для ученого – делиться своими знаниями. Вы не представляете, как ужасно себя чувствует компьютерщик без компьютера! В итоге ни через год, ни даже через пять я из Германии не уехал и пока что не собираюсь переезжать в Польшу, хотя бы потому, что место жительства теперь не имеет значения. Я добираюсь до Варшавы за полтора часа, читаю польские газеты и знаю о своей родине гораздо больше, чем сами поляки. Сегодня географические границы никакой роли не играют, и ничто мне не мешает быть поляком, проживая в Германии.

– Конечно, это наша общая боль, и мне больно точно так же, как и моим соотечественникам. Меня очень удивило то, как в этой ситуации повели себя русские. В первые два дня после авиакатастрофы я получил более шестисот писем с соболезнованиями от читателей из России. Мои польские друзья в те дни гостили в российской столице и рассказывали, что во всей Москве не осталось ни красных, ни белых гвоздик – все цветы раскупили. Думаю, в Польше ничего не изменится. В истории страны регулярно случаются трагедии. После смерти Папы Иоанна Павла II народ буквально сходил с ума от горя, но через некоторое время жизнь вернулась на круги своя – и сейчас все стабилизуется. Моральных или этических перемен, каких-то сдвигов в сознании не будет, это точно. Я повторюсь, Иоанн Павел II (поляк по рождению, первый Римский Папа не итальянского происхождения) для поляков был самым большим авторитетом, но пережили смерть главы католической церкви, и смерть главы государства переживем без внешних потрясений. После смерти Папы две недели никто не воровал, не было зафиксировано ни одного преступления, и милиционеры сидели без дела, и даже ночных пьянок-гулянок на улицах не было. Трагедия, бесспорно, обладает объединяющей силой, но шок проходит, и привычка жить размеренной жизнью возвращается.

– Я не устаю повторять, главная тема моей прозы – любовь. Проблема человеческих взаимоотношений меня интересует и как писателя, и как ученого. В прошлом году я написал книгу «Марцелинка. В поисках самого важного». Это научная сказка для детей, в которой я объясняю, как Бог создавал мир. Отвечаю на вопрос: что это за созидающая сила такая, благодаря которой у нас здесь все работает? При этом умудрился ни разу не упомянуть слово «Бог». К тому же в основе современной физики космология. Добрая сказка «Марцелинка» – тоже история любви. Знаю, многие меня ругают за банальность, мол, «истина не нова», но я пишу о том, что человек погибает без теплых прикосновений. Вы не замечали, какое вокруг отчуждение? Люди стали чужие друг другу, даже самые близкие люди. В моих книгах вы не найдете общественных проблем, я не социальный писатель. Мне гораздо интереснее писать о своей грусти. Когда я узнаю, что кому-то из читателей когда-то было так же грустно, как мне, и в моих героях он немножко узнал себя, – становится легче. В литературе я абсолютно не приемлю назидательный тон, поэтому никогда не поучаю, не выдаю собственные мысли за непогрешимую правду. Но свои научные знания я нередко делаю частью сюжета. Допустим, привожу химические реакции, которые происходят в нашем мозгу, когда мы влюблены. Почти в каждом романе герой или героиня – научный работник. Я буквально культивирую образованность и интеллект. Мне кажется, быть умным – это очень сексуально.

– Да, но ощущение присутствия Бога для меня не связано со слепой верой в библейские заветы. Чтобы познать Бога, необходим философский склад ума, сомневающийся и вопрошающий. Я хожу в костел по понедельникам и много размышляю, в том числе и о женщинах.

– Ученый смотрит на любовь с другой точки зрения. Он знает «особенности поведения влюбленного организма». Эти изменения связаны с тем, что, когда человек влюбляется, в его крови появляются дополнительные химические элементы – эндорфины, их иногда называют гормоны счастья. Уже в 1980-х годах эти вещества изучали в лабораториях, я все перечислять не буду, но, поверьте мне на слово, такие дотошные химики, как я, знают эти элементы поименно. Но одно обстоятельство ученые до сих пор не понимают и, надеюсь, никогда не поймут – с какого момента и по какой причине эндорфины появляются в организме человека? Поэтому этот процесс нельзя предугадать, остановить или как-то контролировать. Мне хочется думать, что поэты, как в незапамятные времена, по-прежнему знают о любви гораздо больше, чем лаборанты.

– Нет, конечно. Обладание знаниями совсем не гарантирует защиту от такого рода неприятностей. Мудро сказано: чувствам не прикажешь. Если вы дадите мне листок бумаги, я прямо сейчас нарисую вам химическую формулу любви, но это не значит, что, разложив чувства на элементы, я больше не буду страдать. Единственное, в чем мне помогает это знание, – я понимаю, что через какое-то время любая химическая реакция идет на спад, прежняя концентрация пропадает. Человек думает, что разлюбил, а надо было всего-то немного подождать, когда восстановятся нужные элементы.

– Нет, что вы! Это научно доказано, альтернативы любви нет. Британские медики из Оксфорда однажды предлагали своим пациентам выдавать медицинские справки с диагнозом: «влюблен» или «в отсутствие любви». Более того, в первом случае можно даже уточнить «стадию запущенности» (у любви есть фазы: момент страсти, дружеское расположение и самый пик «болезни» – полная самоотдача, посвящение себя другому человеку, но такие «больные» встречаются редко). А во втором случае точно так же определяется степень риска, то есть способность человека вырабатывать эти элементы, его способность любить.

– Нет. И польская литература не популярна. Литература стран Восточной Европы вообще не популярна у немцев, французов, англичан и так далее. В литературном плане Запад очень закрытая территория. Тамошние читатели направляют свои взгляды в сторону США, что меня приводит в недоумение. Сейчас нет даже маленького шанса, что лидером продаж в западноевропейских магазинах станет книга современного писателя из Восточной Европы (как это происходит у вас с моим «Одиночеством в сети» или книгами Милорада Павича, Милана Кундеры). В советские времена, когда наши страны намеренно отгородились от капиталистического Запада, это казалось естественным. А потом мы просто упустили момент, когда могли бы заинтересовать своим искусством.